В России полемика вокруг понятия «народности» в литературе началась в первом десятилетии XIX в. – т.е. еще до появления самого русского термина. В центре ее находился вопрос об идеальном образе народа, а также интерес национальным обрядам и обычаям, существовавшим в славянском прошлом. 

«Народность» с самого начала своего бытования обрела двойное значение в соответствии с пониманием слова «народ» (как «нация» и как «простой народ»). И в русском и в европейском романтизме народность понималась как отражение «народного духа» - в его внутренних свойствах и во внешних проявлениях.

В период 1820-40-х гг. понятие «народ» и «народность», «тип» и «типичность», значимые для выработки категориально аппарата этнографической науки, оказались в центре внимания русской общественной мысли в связи с дискуссиями и размышлениями о национальной самобытности – «русскости».

В складывании концепции «народности» важную роль сыграло несколько обстоятельств: 1) развитие идей немецкой философии истории и эстетики на русской почве; 2) дискуссии о том, что такое народность и нация, и создание С.С. Уваровым теории «официальной народности»; 3) поиски русской национальной самобытности в широком значении слова.

«Специфика национального» развивается в русской культуре под влиянием Гердера; в конце XVIII- начале XIX в. под ней понимается простонародность и «старинность», «исконность» в широком смысле. Вместе с тем после Великой французской революции представление о «народе» наполняется новым содержанием; термин «народ» (а не «нация) может пониматься и как «сообщество граждан», как правовой субъект политической жизни.

Впервые, по мнению К. Богданова, слово «народность» в русском языке появляется в 1807 г. в значении «популярность». В ином значении этот термин впервые употреблен П.А. Вяземским в письме из Польши, где он тогда служил, к А. Тургеневу (1819). В письме 1824 г. Вяземский указывал, что «слово народный отвечает двум французским словам: populaire и national». Он понимал ее как «проявление в литературе национального духа, выражение которого он видел в насыщенности произведения местными (национальными) чертами и красками».

 

В 1832 г. И.В. Киреевский писал: «Стремление к национальности есть не что иное, как непонятное повторение мыслей чужих, мыслей европейских, занятых у французов, у немцев, у англичан и необдуманно применяемых к России», - такова была реакция на использование слова «народность» в качестве русской кальки французского «nationalite».

В то время «национальность» часто выступает синонимом «народности». Уподобление «народности» / «национальности» как качеств народа отличительным особенностям (характеру) личности и приписывание свойств индивида отдельным этносам присуще В.В. Пассеку: «Худо человеку без собственного характера, горе народу без национальности. Эта национальность, более всего выражаемая и хранимая обычаями, составляет часть жизни целого человечества: каждый народ в этом отношении дополняет один другого».

Русские описатели физиогномий подчеркивали, что имперская действительность России порождает не только и не столько один русский (российский) национальный облик (коллективную личность), но и репрезентирует их множественность – как этническую, так и региональную.

Постепенно понятие «народности» обретало оригинальные оттенки, в первую очередь в публицистике и литературной критике. Оно функционировало главным образом в двух значениях: как совокупность характерных черт народа и как отражение этих отличительных свойств в ком-либо или в чем-либо. Примером неудачной, по мнению С.А. Токарева, но чуть ли не единственной в своем роде попытки определения сущности народности применительно к вопросам этнографии стало сочинение о русском «народном» быте А. Терещенко. Оно открывалось главой «народность». Народность с его точки зрения, выражается в области представлений и ощущений народа: «Разве народность в том состоит, чтобы носить свои одежды, питаться своею пищею, жить в своих старинных хоромах, поступать по обычаю своей страны? О, тогда бы каждый город, … каждый уголок деревни должен искать своей народности. Это не народность, … а ее туземные обыкновения и привычки, изменяемые местностью». Можно предположить, что народность в таком случае понимается Терещенко как комплекс отличительных примет общности большего масштаба – не племенного или регионально, а национального.

Полемика вокруг отражения «истинной» народности в искусстве вслед за Вяземским и Пушкиным была продолжена Н.А. Полевым, А.А. Бестужевым-Марлинским и П.А. Плетневым, чуть позже – В.Г. Белинским, которые интерпретировали «народность» в более широком смысле. Уже на этом этапе понимание народности осуществлялось через выделение «типических» черт.

Народность и национальность

 

В русский обиход слово «нация (нацея, нация)» пришло несколько ранее XVIII в., в петровскую эпоху и позже оно, будучи иноязычным заимствованием, употреблялось лишь в определенных областях – дипломатической, административной, газетной лексике. Его значение еще не было точно установлено и колебалось в широком спектре: от толкования в качестве «народ» в языковом и этническом смысле до обозначения принадлежности к государству или «земле» («здешняя нация»).

Аналогично и слово «национальный» могло пониматься как принадлежащий к государству по подданству или этническим признакам, и одновременно быть близким к современному содержанию прилагательного «народный» - как синонимичное определениям «коренной», «природный» («национальные чухонцы»).

Термин «нация», «народ» и «племя» в последней трети XVIII в. зачастую использовались как синонимы.

 

Народность в триаде министра Уварова

 

Углубляясь в рассмотрение предмета и изыскивая те начала, которые составляют собственность России (а каждая земля, каждый народ имеет таковой Палладиум), открывается ясно, что таковых начал, без коих Россия не может благоденствовать, усиливаться, жить — имеем мы три главных:

1) Православная Вера.

2) Самодержавие.

3) Народность.

Основным источником уваровской концепции были лекции и сочинения Ф. Шлегеля, «в основе политических

Uvarov 0

 взглядов которого лежала идея нации как целостной личности, единство которой основывалось на кровном родстве и закреплено общностью обычаев и языка». С другой точки зрения источники уваровской теории были французские, исход из того, что русская нация как политическое понятие возникает в конце XVIII в. с целью легитимации власти, а русские литераторы сентименталисты выступают адептами этих идей.

Уваров, вынужденный учитывать российские реалии, «объявил краеугольными камнями русской народности … господствующую церковь и имперский абсолютизм». Он объяснял каждый из элементов триады через два других, из чего некоторые исследователи русской культуры предполагают, что народность могла пониматься через категорию «простонародности», отождествляясь с «крестьянским телом» нации.

Н.А. Надеждин писал, что «только история народа русского могла открыться повествованием о добровольном

П.А. Плетнев о народности говорил следующее: «это совокупность всех особенностей нашей жизни, необходимо соединяющаяся с идеей каждого народа». Эта «идея» народа – по сути, комплекс историко-культурных особенностей. В своих «оттенках» идея народности у него поэтому совпадает с «идеей отечества», которая складывается из «физических и политических составляющих, законов и учреждений, веры и истории, характера нации и ее обычаев». предании … под спасительную власть единодержавия», «в основание нашему просвещению положены православие, самодержавие и народность. Эти три понятия можно сократить в одно, относительно литературы. Будь только наша словесность народною; она будет православна и самодержавна!».

Таким образом, спектр интерпретаций «народности» сложился к середине XIX столетия. Доминирующими среди них были представления о народности как «этнографизме» в искусстве, как форме выражения этнонациональной русской самобытности, воплощаемой либо одним (крестьянство), либо всеми сословиями (нация). В центре полемики вокруг содержания этого термина в 1830-40-е гг. находились уже не особенности «русского духа», а вопросы исторического пути российского государства и связанные с ними поиски роли и значения крестьянства в репрезентации национально-имперского своеобразия.

К середине XIX в. сложились два направления народоведения: естественнонаучное и философское. Первое сформировалось под влиянием немецкой науки и при участии немецких ученых. К ней восходит географический (географо-статистический) принцип описания Империи, по которому народ (этнос) воспринимается как неотъемлемый элемент природного геополитического пространства. Благодаря немецкому влиянию была воспринята традиция осмысления феномена «цивилизации» как культуры и природы общества в натуралистическом ключе. Точные критерии этнической принадлежности окончательно выработаны не были. Наиболее важными казались язык, внешний облик и нрав народа. Существовавшие образцы этнических характеристик применялись прежде всего к нерусским народам Империи.

Вторая тенденция в развитии народоописания связана с романтической интерпретацией национально-исторической парадигмы, следствием которой стало появление понятия «народность» и полемика о его содержании. Общепризнанным стало заключение о невозможности дать определение народности / национальности: «Национальность – слово глубочайшего значения, слово нашего времени, которое все знают, все чувствуют, но которое можно только чувствовать, а не определить».

Трактовка концепта «народность» осуществлялась через родственные понятия «физиономия» и «дух» народа, национальный нрав и характер, тип и типическое. Рассуждения о народности и народных типах в первой половине XIX в. касались главным образом русского этноса, задача и исследования которого виделась первостепенной, хотя и не исключала активного интереса к «духовной культуре» других народов Империи. Они рассматривались в прежнем ракурсе – как объект прежде всего сугубо научного описания, направленного на каталогизацию ресурсов Империи.

Оформившись в качестве русского эквивалента «национальности», «народность» изначально имела двойственное значение: выражала российскую национальную (государственную) самобытность и сводила ее к адекватному выражению регионального или этнического экзотизма, когда происходило отождествление народности с простонародностью. Социальная формула «народа» еще не сложилась.

 

_______________________________________________________________________________________

Литература:

Лескинен М.В. Идентификация народности в российской науке: язык описания, классификация, стереотипы (1850-е – 1900-е гг.).

 

*****

О некоторых общих началах, могущих служить руководством при управлении Министерством, Народного Просвещения

«Доложено Его Величеству 19 ноября 1833.

Уваров» 

По вступлению моему с высочайшего Вашего Императорского Величества повеления в должность Министра Народного Просвещения, употребил я, так сказать, заглавным, местом, лозунгом моего управления, следующие выражения: «Народное воспитание должно совершаться в соединенном духе Православия, Самодержавия и Народности».

Вместе с сим, считаю себя обязанным представить Вашему Величеству краткий, но чистосердечный отчет в моих понятиях о важном начале, мною принимаемом в руководство:

 

 

Посреди всеобщего падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, не взирая на повсеместное распространение разрушительных начал, Россия к счастию сохранила доселе теплую веру к некоторым религиозным, моральным, и политическим понятиям, ей исключительно принадлежащим. В сих понятиях, в сих священных остатках ее народности, находится и весь залог будущего ее жребия. Правительству, конечно, в особенности Высочайше вверенному мне министерству, принадлежит собрать их в одно целое и связать ими якорь нашего спасения, но сии начала, рассеянные преждевременным и поверхностным просвещением, мечтательными, неудачными опытами, сии начала без единодушия, без общего средоточия, и коим в течение последних 30-ти лет предстояла беспрерывная борьба продолжительная и упрямая, как согласить их с настоящим расположением умов? Успеем ли мы включить их в систему общего образования, которая соединяла бы выгоды нашего времени с преданиями прошедшего и надеждами будущего? Как учредить у нас народное воспитание, соответствующее нашему порядку вещей и не чуждое Европейского духа? По какому правилу следует действовать в отношении к Европейскому просвещению, к Европейским идеям, без коих мы не можем уже обойтись, но которые без искусного обуздания их грозят нам неминуемой гибелью? Чья рука и сильная и опытная, может удержать стремление умов в границах порядка и тишины и откинуть все, что могло бы нарушить общее устройство?

Тут представляется во всем объеме Государственная задача, которую мы принуждены решить без отлагательства, задача, от коей зависит судьба Отечества — задача столь трудная, что одно простое изложение оной приводит в изумление всякого здравомыслящего.

Углубляясь в рассмотрение предмета и изыскивая те начала, которые составляют собственность России (а каждая земля, каждый народ имеет таковой Палладиум), открывается ясно, что таковых начал, без коих Россия не может благоденствовать, усиливаться, жить — имеем мы три главных:

1) Православная Вера.

2) Самодержавие.

3) Народность.

_____________________

Без любви к Вере предков, народ, как и частный человек, должны погибнуть; ослабить в них Веру, то же самое, что лишать их крови и вырвать сердце. Это было бы готовить им низшую степень в моральном и политическом предназначении. Это было бы измена в пространном смысле. Довольно одной народной гордости, чтобы почувствовать негодование при такой мысли. Человек, преданный Государю и Отечеству, столько же мало согласится на утрату одного из догматов нашей Церкви, сколько и на похищение одного перла из венца Мономаха.

Самодержавие представляет главное условие политического существования России в настоящем ее виде. Пусть мечтатели обманывают себя самих и видят в туманных выражениях какой-то порядок вещей, соответствующий их теориям, их предрассудкам; можно их уверить, что они не тают России, не знают ее положения, ее нужд, ее желаний. Можно сказать им, что от сего смешного пристрастия к Европейским формам мы вредим собственным учреждениям нашим; что страсть к нововведениям расстраивает естественные сношения всех членов Государства между собою и препятствует мирному, постепенному развитию его сил. Русский Колосс упирается на самодержавии, как на краеугольном камне; рука, прикоснувшаяся к подножию, потрясает весь состав Государственный. Эту истину чувствует неисчислимое большинство между Русскими; они чувствуют оную в полной мере, хотя и поставлены между собой на разных степенях и различествуют в просвещении и в образе мыслей, и в отношениях к Правительству. Эта истина должна присутствовать и развиваться в народном воспитании. Правительство не нуждается конечно в похвальных себе словах, но может ли оно не пещись о том, чтобы спасительное убеждение, что Россия живет и охраняется спасительным духом Самодержавия, сильного, человеколюбивого, просвещенного, обращалось в неоспоримый факт, долженствующий одушевлять всех и каждого, во дни спокойствия, как и в минуты бури?

Наряду с сими двумя национальными началами, находится и третье, не менее важное, не менее сильное: Народность. Дабы Трон и Церковь оставались в их могуществе, должно поддерживать и чувство Народности, их связующее. Вопрос о Народности не имеет того единства, какое представляет вопрос о Самодержавии; но тот и другой проистекают из одного источника и совокупляются на каждой странице Истории Русского народа. Относительно Народности, все затруднение заключается в соглашении древних и новых понятий; но Народность не состоит в том, чтобы итти назад или останавливаться; она не требует неподвижности в идеях. Государственный состав, подобно человеческому телу, переменяет наружный вид по мере возраста: черты изменяются с летами, но физиономия изменяться не должна. Безумно было бы противиться сему периодическому ходу вещей; довольно того, если мы не будем добровольно скрывать лицо под искусственной и нам не сродной личиной; если мы сохраним неприкосновенным святилище наших народных понятий; если мы примем их за основную мысль Правительства, особенно в отношении к Народному Воспитанию. Между обветшалыми предрассудками, восхищающимися единственно тому, что было у нас за полвека и новейшими предрассудками, которые без жалости стремятся к разрушению существующего, посреди сих двух крайностей, находится обширное поле, на коем здание нашего благосостояния — твердо и невредимо укрепиться может.

Время, обстоятельства, любовь к Отечеству, преданность Монарху, все должно нас уверить в том, что пора нам, особенно касательно народного воспитания, обратиться к духу Монархических учреждений и в них искать той силы, того единства, той прочности, коих мы слишком часто думали открыть в мечтательных призраках равно для нас чуждых и бесполезных, следуя коим нетрудно было бы наконец утратить все остатки Народности, не достигнувши мнимой цели Европейского образования.

К составу общей системы Народного Просвещения принадлежит много других предметов, как-то: направление, данное Отечественной Литературе, периодическим сочинениям, театральным произведениям; влияние иностранных книг; покровительство, оказываемое художествам; но разбор всех сил отдельных частей повлек бы за собою довольно обширное изложение и мог бы легко обратить сию краткую записку в пространную книгу.

Конечно, принятие такой системы требовало бы более, нежели жизнь и силы одного или нескольких человек. Не тому, кто посеет сии семена, определено Промыслом пожинать плоды оных; но что значит жизнь и силы одного, когда дело идет о благе всех? Два или три поколения быстро исчезают с лица земли, но Государства долговечны, пока в них сохраняется священная искра Веры, Любви и Надежды.

Дано ли нам посреди бури, волнующей Европу, посреди быстрого падения всех подпор Гражданского общества, посреди печальных явлений, окружающих нас со всех сторон, укрепить слабыми руками любезное Отечество на верном якоре, на твердых основаниях спасительного начала? Разум, испуганный при виде общих бедствий народов, при виде обломков прошедшего, падающих вокруг нас, и не прозревая будущего сквозь мрачную завесу событий, невольно предается унынию и колеблется в своих заключениях. Но если Отечеству нашему — как нам Русским и сомневаться в том нельзя — охраняемому Промыслом, даровавшим нам в лице великодушного, просвещенного, истинно Русского Монарха, залог невредимой силы Государства, должно устоять против порывов бури ежеминутно нам грозящей, то образование настоящего и будущих поколений в соединенном духе Православия, Самодержавия и Народности составляет бессомненно одну из лучших надежд и главнейших потребностей времени и вместе одно из труднейших поручений, коим доверенность Монарха могла бы почтить верноподданного, постигающего и важность оного, и цену каждого мгновения и несоразмерность своих сил, и ответственность свою перед Богом, Государем и Отечеством.

19 ноября 1833