Анучин Дмитрий Николаевич

географ, антрополог, этнограф, археолог; заслуженный профессор Московского университета

О задачах русской этнографии

(Несколько справок и общих замечаний)

Русская этнография существует не со вчерашнего дня. Если даже оставить в стороне те отрывочные этнографические данные, которые забросаны в литературных памятниках допетровской эпохи, в летописях, хронографах, космографиях, «хождениях», статейных списках, отдельных сказаниях, - то все-таки история русской этнографии начинается почти одновременно с историей научной этнографии вообще. Правда, мы имеем на западе целый ряд описаний путешествий, изданных в XVII, даже в XVI веке, и некоторые из них заключают в себе не мало интересных сведений о разных народах, с приложением нередко любопытных рисунков…; но, во-первых этнографических элемент в них является более или менее случайным, и, во-вторых, он ограничивается большею частью тем, что доступно туристу, не выказывая стремления проникнуть глубже в народные особенности, подвергнуть их сравнительному изучению, воспользоваться ими для общих вопросов истории или языкознания. Только в XVIII веке полагаются первые основы научного, сравнительного изучения языков, религий, быта, вводится в употребление самый термин «этнография» и делаются попытки воспользоваться этнографическими данными для расширения пределов истории и для более глубокого понимания древнейших стадий развития человеческого духа, человеческой культуры, человеческого общества. Но в течении того же столетия этнографические вопросы обратили на себя серьезное внимание и в России.

Собственно этнографические исследования, серьезное собирание материалов по народному, крестьянскому быту, началось лишь в тридцатых и сороковых годах. Ранее, в прошлом и в начале нынешнего столетия, при резком отчуждении высших слоев русского общества от низших, при усвоенном презрительном отношении к нравам и обычаям «подлого» народа, обстоятельное изучение его быта, воззрений, верований, поэзии – было немыслимым. Немногие собиратели материалов по народному быту выбирали из него то, что им нравилось или казалось более любопытным и курьезным, часто притом еще искажая его поправкою языка, произвольными догадками, выпусканием излишних, по их мнению, подробностей или сентиментальным, фальшивым тоном Разработка русской истории, потребность составить себе более наглядное понятие о быте предков была, кажется, одним из главных поводов и к собиранию данных о различных сторонах современного народного быта.

Все эти труды в области изучения русской народности были однако выражением лишь стремлений отдельных частных лиц, и только в конце сороковых годов возникло в Петербурге ученое Общество, принявшее этнографические исследования под свое руководство и покровительство. Основанное в 1845 году Русское Географическое Общество поставило целью своего «Отделения Этнографии России» собирание «сведений о прежнем и нынешнем состоянии племен, вошедших в состав государства, в отношениях: физическом, нравственном, общественном и языковедения». В первых двух книжках «Записок» этого Общества, вышедших вторым изданием в 1849 году, были помещены две статьи, составляющие как бы введение к последующим трудам членов Общества в области этнографии.

К.Э. Фон-Бэр «Об этнографических исследованиях вообще и в России в особенности», 6 марта 1846 г.:

«Если б богатый человек желая оставить прочный памятник своей любви к наукам и к России, спросил меня, что ему сделать для этого, - я отвечал бы: доставьте возможность исследованием России в течение нескольких лет составить полное этнографическое описание нынешнего населения ее и дайте средства издать подобное описание. Этим вы оставите по себе сочинение, которое никогда не может быть изменено и улучшено, и с коим будут справляться самые отдаленные потомки, так как ныне мы ищем сведений в творениях Геродота и вообще в первых литературных произведениях народов…».

В замечаниях и пожеланиях г. Пыпина (см. статью «О задачах русской этнографии») есть, несомненно, много справедливого, но в общем статья его не отвечает, как нам кажется, заглавию. «Задачи этнографии» в ней очерчены недостаточно ясно, и автор распространяется почти исключительно о собирании этнографического материала. Упрекая составителей этнографических программ в сухости вопросов, не мотивированных научными объяснениями и примерами, сам г. Пыпин останавливается еще менее на задачах пропагандируемой им науки и не подкрепляет своих desiderata (*пожелания, намерения), как бы то следовало, примерами и разъяснениями. Между тем, говорить все только о собирании и собирании, жаловаться на недостаточность материала и требовать для пополнения его целого ряда предприятий и значительных средств, по нашему мнению, еще не много может помочь делу. Нужно действовать скорее примером, доказать, что и с малыми средствами может быть кое-что сделано, а затем указать, что именно требует больших средств и почему именно оно необходимо и важно. Некоторые disederata г. Пыпина понемногу и осуществляются: в последнее время появляется все более и более образованных молодых людей, посвящающих свое свободное время изучению народа в той или иной местности и собирающих данные об его быте, языке, обычаях, верованиях и т.д. … С другой стороны, для пополнения имеющихся сведений, нужно в некоторых случаях, по нашему мнению, не так уже много. Мы полагаем, что если бы было приведено в известность все, что напечатано по этнографии в многочисленных и часто трудно доступных изданиях, книгах, журналах, сборниках, газетах, брошюрах, а также и то, что в виде рукописей хранится в архивах Географического Общества, его отделов и других Обществ, то получился бы весьма обширный материал, пополнение которого, соответственно его пробелам и сообразно с новыми вопросами и требованиями науки, было бы делом, может быть, менее трудным, чем оно способно казаться. По нашему мнению, одною из ближайших нужд этнографии России должно считаться сведение во едино разбросанных сведений о различных инородцах и частях русского населения.

Но если бы даже и можно было составить монографии по всем народностям России, каждой в отдельности, то этого было бы еще недостаточно для целей этнографии России. Этнография не может быть наукой чисто описательной и ее конечные задачи должны заключаться в объяснении и истолковании фактов народной жизни и взаимного отношения и распределения племен… Аналитические работы в области этнографии должны составлять свой отдельный цикл и преследовать свои особенные цели. Предметом их может быть любая сторона народного быта, материального или духовного, даже известная категория поверий, известный род изделий, какой-нибудь обряд, сказка, предрассудок и т.п.

Изучение различных народностей, населяющих Россию, кроме интереса, представляемого им самим по себе, может дать важные указания и для русской истории, как для истории собственно (распространение русского племени, его борьбы с инородцами и т.д.), так и для истории русской народной словесности, русского быта и культуры. Наоборот, недостаточность этнографических данных способна отражаться неблагоприятно и на истолковании русской старины, на научной разработке русской археологии.

Для русского же общества все эти результаты этнографических исследований могут принести и другую важную пользу. Они познакомят нас ближе с нашим народом, уяснят нам его мировоззрение, его стремления и его потребности, позволят заглянуть глубже в его духовный мир, и тем дадут важное дополнение к выводам русской истории, по отношению к выработке верного, истинно народного самосознания. Незнакомство с этнографическими данными, непонимание быта, состояния и потребностей народа было у нас уже причиною многих административных и законодательных ошибок, как по отношению к инородцам, так и собственно-русской народности. Благодаря этим ошибкам, например, буряты из шаманистов сделались буддистами, а киргизы – магометанами, чем, может быть, отрезан навсегда путь к их слиянию с русским народом. Вместо того, чтобы принять меры к их обращению в христианство и к противодействию влиянию буддизма и магометанства, у нас было признано, что буддизм и магометанство, во всяком случае, лучше шаманизма, и тем косвенно была дана возможность утвердиться этим религиям, которые между тем способны противостоять гораздо крепче христианству, чем первобытные верования. На Кавказе у нас также поддерживали иногда, местами, ханов и аристократию против взглядов и желаний народа; в других случаях не принимали мер против эксплуатации одной народности другою, или побуждали к перемене быта, например, кочевого на оседлый, хотя последний не мог упрочиться по местным условиями, и т.п. Не мало было у нас также реформаторов, стремившихся разрушить сельскую общину или ввести ее там, где ее не создал сам народ, или навязать народу чуждые ему понятия в сфере семейных отношений, наследования и т.п. Не все, конечно, разделяемое и сохраняемое народом, может быть признано справедливым, разумным и заслуживающим сохранения и поддержки, но, с другой стороны, и навязывание ему чуждых форм, от которых для него не может быть никакой пользы, также не желательно и способно лишь разрушить коренные устои его жизни. Данные этнографии (и, прибавим статистики) могут быть важными свидетельствами в вопросах, касающихся организации и улучшения народного быта, и с ними нельзя не считаться при всякой серьезной реформе крестьянских отношений и порядков.

22 февр., 1889 г.